ПРОДОЛЖЕНИЕ. НАЧАЛО ТУТ...

— Вы? — смерила его взглядом Анна, потуже запахнула шаль, что набросила поверх тонкого платья, красивого, шелкового, сине–бирюзового, маминого.

Петра Васильевича она терпеть не могла. Хитрый, скользкий, глазками так и зашнырял по дому.

Последний раз Аня видела его на похоронах родителей, тогда он, накатив водки, пустил скупую мужскую слезу, вытер ее рукавом замызганного пиджака, закусил сельдью, что поставила перед ним соседка, баба Ира, и сообщил, что дороже и ближе ушедших Марии Сергеевны и Федора Васильевича у него никогда не было.

Сидевшие тут же за столом горюющие сочувственно закивали. Коллеги по работе, соседи, знакомые, подруги — они–то не настолько «приближены», а вот этот дядя Петя да Аня – вот кто тут горюющие. Других родных и не нашлось, кто–то живет далеко, просто прислал телеграмму, кто–то тоже ушёл в мир иной. А дядя Петя вот прикатил, оплакал. И уточнил, что теперь с домом будет, что с участком…

Переночевал тогда, утром смел всё, что осталось с поминок, попросил завернуть с собой сыро–копченую да кусок мясного пирога. И уехал.

А вот теперь опять нарисовался.

…— Я… — плаксиво протянул Петр Васильевич. Я, детка. Вот как судьба–то повернулась, свела нас, соединила…

И замолчал, горько усмехнувшись.

— В смысле? — Ане было некогда, она уже хотела собираться в дорогу, в город, где и жила. А дом просто навещала, чтобы… Чтобы чуть–чуть прошла, заполнилась внутри эта пустота, черная, холодная. Родителей нет полгода, а ей все не легче. И кажется всякий раз, что колышется на окошке занавеска, потому что мама услышала скрип калитки и теперь смотрит, не Аня ли приехала. И скрипят под отцовскими ногами половицы в сенях: «Щас–щас, щас–щас…» Родные, теперь до боли, звуки. Аня приезжает, ищет их — мать с отцом, разговаривает с пустотой. И уезжает, потому что стало опять больно до стона, тихого, безысходного…

— Да вот так, детка… Сгорел мой домик, пшик! — Петр Васильевич щелкнул пальцами. — Дотла… Я по делам ушел, а тут короткое замыкание, вот беда и случилась… Ай, да что там говорить! Всё, всё пропало! Ладно, деньги, вещи – наживем, заработаем. А вот память… У меня же столько было папы твоего фотографий, столько… Ой, да что там говорить–то…

Махнул рукой, как рубанул, зажмурился, выжимая слезу. Слеза не шла, пришлось ущипнуть себя за нос, помогло. Глаза сразу увлажнились, заблестели.

— Вы совсем без всего? Без вещей? А документы? Да проходите, чего уж теперь… — строго велела Аня, посмотрев на наручные часики. Она уже опаздывала, электричка ждать не станет, а следующая только через два часа…

Дядя Петя, как только разрешили, быстро протиснулся мимо нее в сени, даже не разулся, прошел в комнату, огляделся, увидел на стене фотографии покойных брата и его жены, опустил голову, «поскорбил».

— Так где можно мне голову приклонить, Аннушка? — подобострастно приподнял он глаза на племянницу. Та была выше него на голову, рослая, красавица. В маму.

— То есть вы надолго? — уточнила она.

— Ну да… Погорелец я, Аня, беда… — опять безнадежно махнул рукой, опять скривился в печали, завздыхал.

Дядя Петя был прирожденный актер. «Очень артистичный мальчик!» — вот как про него говорила бабушка. Да–да! А про брата, Федьку, она так никогда не говорила, никогда! То–то же.

Ане не хотелось пускать Петра Васильевича, он ей не нравился. Не нравилось, как шарит по ней и комнате глазами, не нравился его в красных прожилках нос, пухлые, выпяченные вперед губы. Но… Но раз человек в беде, то, как он выглядит, не имеет значения!

— Да… Да… Ну тогда… Тогда располагайтесь… В этой комнате свободно, — показала она направо.

— Даже не знаю… Может мне в баньке? Стеснять буду, ты женщина молодая, поди… — Дядя Петя смущенно пожал плечиками, на что–то намекая.

Аня нахмурилась.

— Не станете вы меня стеснять! Я тут не живу, приезжаю только счетчики списывать, посмотреть, все ли в порядке. И к тому же…

Анна Федоровна собиралась на море. У подруги был домик недалеко от Сочи, Маринка часто звала Анечку к себе, но все не выдавалось свободного времени, а тут как раз отпуск, и Аня очень устала от пасмурного неба, от слякоти и унылых лиц таких же бледных людей, как и она сама. Но как оставить дом?..

А если дядя Петя тут останется, все станет проще, он приглядит. И Аня может спокойно уехать аж на два месяца, благо накопились дни отпуска и начальство не против, ведь можно поработать и «издалека».

— Мне надо будет скоро уехать довольно надолго, так что… Вы останетесь за старшего, — Аня несмело улыбнулась, потом посмотрела на часы, ее лицо тут же стало испуганным. — Я опоздаю на электричку! Господи! Словом, вы тут располагайтесь, я вам позвоню. Доеду и позвоню. И вы мне звоните, вот мой номер!

Женщина быстро написала на листочке свой телефон, вложила в страдальчески протянутую руку дяди.

— Беги, беги, Анечка! Да и дождь опять зарядит скоро… Беги, счастливо! Спасибо тебе за доброту, спасибо, что приютила, девочка! Спа…

Он все причитал и охал, охал и причитал, благодарил, крестил Анину спину, кивал, махал рукой, а потом, когда фигурка Анны Федоровны совсем спряталась в сумерки, довольно улыбнулся.

— Жить – хорошо! А хорошо жить ещё лучше! — кивнул он сам себе и пошел на кухню проверить, что в холодильнике.

В темноте коридорчика зацепился за что–то ногой, чертыхнулся от боли, нащупал пальцами выключатель.

Часы, напольные, в деревянном корпусе, старые. Кто–то приволок их как трофей, еще с Отечественной. Отец, ду рак, хранил, полировал дерево, пылинки сдувал, часы считались памятью о деде и его фронтовых друзьях. А Петька эти часы ненавидел. Иногда ему казалось, что отец возится с ними больше, чем с живыми людьми.

Как–то часы сломались, что–то в их нутре дзинькнуло, заскрипело, и маятник остановился. Отец ,серый, с трясущимися руками, как будто кто–то умер, стал звонить мастерам, уговаривал приехать, починить. Но никто в «Липовый цвет» ехать не хотел.

— Привозите, посмотрим! — бурчали в ответ на уговоры отца.

— Да как же привозить?! Они старинные, их и трогать–то страшно. Вы же мастер, вы сами должны понимать!.. Они…

— Тогда продайте, купите себе обычные и не морочьте мне голову! Ну сколько вы мне заплатите? — вредничал мастер.

Отец называл цену, на том конце телефонного провода усмехались и слали отца с его «трофейными» ко всем чертям.

С тех пор часы так и стояли в коридоре, накрытые специальным чехлом – от пыли, от солнечного света, дабы сохранились.

Петька бы давно их продал, всё же раритет, даже гравировка какая–то имеется! Но родня не разрешала. И невдомек им было, всем этим людишкам, что это Петя часики сломал, отцу в отместку. Василий выпорол сына за разбитое в школе окно. А это не Петя его разбил, вернее, не он один, камнями кидались вместе с Федей, а свалили все на Петра. Ну вот и получайте ответочку! Получайте часики свои, вот! И сломал. Отвинтил крышечку, пару раз ударил отверткой по каким–то шестерёнкам, прикрутил крышечку обратно, даже царапинки снаружи не оставил. Мастер!

И вот теперь эти часы больно саданули по ноге, по выпирающей на большом пальце косточке. Саданули углом так, что Петр Васильевич захромал, а потом хитро усмехнулся.

— Вот мы с вами и поквитаемся. Анька, поди, и не заметит, продам, денежки будут. Продам! — так подумал он и, радостный, пошел все же на кухню. В животе неприятно урчало и сжималось, а горло просило «орошения». Интересно, Анька держит тут спиртное?

Пошарил на полках в шкафчике.

Держит! Боже правый, да тут райский нектар, все сплошь заграничный. Коньяк, виски, что–то ещё, Петя не разобрал…

Да что удивляться–то?! Анька дева старая, страшная, запивает судьбину свою горькую, поэтому и держит такой бар!

Петру Васильевичу нравилось это слово – бар. «Иностранское», какое–то богатое что ли, вальяжное.

Петр Васильевич даже как будто попробовал на вкус, стоя перед потускневшим зеркалом, фразочки: «Пойду, посмотрю в баре… Да было что–то в баре, глянуть надо… Водки не держим, в баре только благородное…» И так далее. Вышло, на его взгляд, очень хорошо. Отражение довольно кивнуло – превосходно!

В холодильнике нашлись сардины в консервной банке, заветренная колбаса, конфеты. Чем не закуска?! Хлеба бы… Хлебушек всему голова! Ну уж ладно. Тащиться в магазин под дождем не хотелось. И так сойдет. Главное, что есть БАР! Петр Васильевич уселся за стол и стал отмечать свое новоселье. Над столом, как и в его детстве, горела лампа под кремовым абажуром, а по стенам плясали теперь тени от Петиной головы, вытянутые, жирафьи. И Петя даже закурил, как хорошо он сидел, как уютно. И прожег папиросой клеенку, но ничуть не расстроился. На счастье!..

…Анна Федоровна опомнилась, только когда уже ехала в электричке. Дурочка! Ну какая ж она дурочка! Надо было хотя бы документы посмотреть у этого дяди Пети! А то пустила в дом, оставила его там, разрешила пожить, а разве так можно?! Безответственно как–то! Хотя…

Дядю Петю она знала. В её детстве он приезжал к ним в дом, долго ел на кухне, сметал все, что подавала мать, а потом смачно рыгал, нахваливая мамину стряпню. Он часто шутил над маленькой Аней: то протянет конфету, Аня обрадуется, схватит, а это только фантик. То сунет руку в мешок, который принес с собой, ворошит там, говорит, что притащил котенка. Аня вытянет шею, ждет, когда ей в руки посадят маленький теплый комочек, а дядя вынимает кисть руки, сложенную кукишем, и смеется…

Потом он поссорился с братом, много лет не приезжал, звонил иногда только, поздравлял с праздниками, исключительно государственными, про день рождения Федора или его жены, а уж тем более племянницы как будто забывал.

Много лет с тех пор прошло, у Ани своя жизнь, матери с отцом нет в живых, и как будто пора забыть все распри и обиды. Ан нет, не получается.

Но дядя Петя – родственник, и он попал в беду, страшную, ужасно какую! Пожар – это большое горе.

Аня однажды видела, как горит деревенский дом. Она была маленькая, пряталась за маму, смотрела широко распахнутыми глазенками, а там, у самого огненного пятна, рыдала и кричала истошно бедолага–хозяйка, пьяница тетя Поля.

— Сама виновата! Сама ты всё… — хмурились соседи, чьи дома тоже могли загореться.

А тетя Поля ползала на коленях и рвала, била землю руками. Её, тетю Полю, потом забрали в больницу.

Дом её еще долго так и стоял черными головешками, пока не приехал бульдозер и не сравнял его с землей. Тетю Полю больше никто никогда не видел…

Анна Федоровна передернула плечами. Да, она поступила правильно, что пустила дядю Петю пожить. Это по–человечески, это хорошо.

Немного успокоившись, Аня принялась смотреть в окно, за которым мелькали коричнево–черные, намокшие от дождя стволы деревьев, столбы, домики, кое–как приютившиеся по обочине, огни автострады с ползущей по ней гусеницей застрявших в пробке автомобилей. Ничего, скоро отпуск, скоро всё наладится, надо подождать совсем немного!..

…Петр Васильевич быстро освоился в доме, утром сходил в магазин. Местная продавщица Женечка, женщина дородная, розовощекая, сладкая во всех отношениях, приятная для глаз, сразу приметила нового человека, полезла с расспросами. Пётр таиться не стал, поведал грустную историю о пожаре, о том, как «все имущество, дорогая моя Женя, всё сгорело в лютом безудержном пламени», хорошо, что сам он в доме не был, а то погиб бы… И вот теперь остановился у племянницы.

— Так вы у Аннушки теперь? А сама она что? Здесь? — почему–то обрадовалась Евгения.

— Нет, что вы! Она женщина городская, уехала. Дела… — развел руками дядя Петя, выбрал кусок колбасы пожирнее, взял еще хлеба, яиц, плитку шоколада и, попрощавшись, ушел.

Дома бросил на сковороду крягляши колбаски, которые тут же весело зашкварчали, попыхивая по бокам, залил все это яйцом, присыпал солью и сел ждать, пока пожарится. Потом плеснул в рюмку водочки – Женин подарок — и выпил «за здоровье». Чье? Прежде всего свое собственное.

— Налаживается жизнь. Да! — протянул он, оглядывая дом.

Давно он хотел попасть сюда. И случилось. Это хорошо. Всё же обставил он брата. Давно обиду таил, что дом отцовский Федьке остался. «А теперь вот, Феденька! Где ты и где я!» — довольно подумал Петр Васильевич, хлопнул еще рюмку, крякнул и занюхал потной своей рубахой…

Аня приезжала еще пару раз, подметила, что в сенях как будто прибрались, переставили что–то, что–то пропало, но это всё не важно. Главное, что за домом приглядывают, можно спокойно ехать в отпуск!

— Да ты, Аня, не беспокойся. Всё будет хорошо! Отдыхай, дыши, купайся, а я тут за старшего буду. Пока! Пока! — Дядя Петя захлопнул перед Аниным носом калитку, она услышала, как шкрябнул засов.

И уехала…

…Степан, грязный, промокший насквозь, провозившийся с машиной, но так и не починивший её, медленно в тот вечер шел по центральной улице «Липового цвета», оглядывая дома по обе стороны от дороги. Что–то заброшено, что–то выставлено на продажу, где–то за шторками горит под потолком лампочка, значит обитатели есть, сидят, спряталась только, не кажут нос в стылый, набухший влагой воздух.

Надо где–то осесть, хотя бы на эту ночь, а завтра уж определиться, что делать дальше, как и где провести отпуск.

Степан любил вот такие спонтанные поездки, просто срывался с места, уезжал, прокладывая путь по навигатору, глядел в окно, любовался красотой бескрайних, ровно вспаханных русских полей, ярко–алых закатов и нежно–розовых восходов, синевой маячивших вдалеке еловых лесов…И всегда находилось ему местечко на недельку–другую, домик, избушка, забытая богом гостиница в поселке или у станции. Но сейчас все пошло не так. Степкина верная подруга, темно–синего цвета «Шкода», сломалась, фыркнула пару раз, взвизгнула тормозами и встала, как вкопанная.

Пока приехал эвакуатор, пока оформили документы… До «Липового цвета» Степан добрался только к вечеру.

Петр Васильевич окликнул его, стоя у забора.

— Что–то ищите? — осведомился он. — Подсказать?

— Добрый вечер, отец, — Степан посчитал, что такое обращение к «деревенскому» – «отец» — будет весьма подходящим. — Мне бы переночевать где… Я случайно тут, путешествую, но машина вот сломалась, я, честно говоря, продрог и…

Степка показал на свои промокшие ботинки.

А дядя Петя их уже подметил. И то, что ботинки, да и джинсы на чужаке дорогие, фасонистые, заметил тоже.

— Комнату снять хотите? Так–так–так… — протянул дядя Петя, как будто размышляя, затянулся папиросой, почесал затылок, а потом махнул рукой. — Да хоть у меня остановитесь! Дом большой, я тут один, Анька, племянница моя, того–с… Ну, на излечении! На море. Еле путевку выбил ей. А больше никто тут и не живет. Буду рад компании.

— Вы сдадите комнату? Мне? — удивился почему–то Степа, засомневался, но уж очень уютно горели за забором окошки, тепло и по–домашнему. — Отлично! Ведите! О цене договоримся.

Петр Васильевич довольно потер руки, отворил калитку, приглашая на участок. Вот тогда Степа и подумал про него, что дяде Пете бы работать в Метрополе…

… — Вот тут свободная комната у нас. Располагайтесь. Я чайник поставлю, согреетесь! — Петр Васильевич вспомнил про Анин бар, улыбнулся. К месту всё, ох как к месту!..

Когда доели картошку с тушенкой и выпили коньяку, по телу Степана разлилось приятное тепло, ноги в сухих носках потяжелели, размякли, словно тесто в деревянной квашне. И никуда не хотелось идти, и даже этот тощий, костлявый дядька с бегающими глазками стал казаться Степану добрым, хорошим, почти родным.

— А знаете! — вдруг хлопнул себя по колену дядя Петя. — А живите тут, сколько надо. Я вам целый дом сдам. А сам переберусь к знакомой. Давно, знаете ли, зовет, вроде как отношения у нас… — разоткровенничался мужчина. — Ну и… А вы живите. Вы же в отпуске? Надолго?

Степан кивнул. Да, он сбежал из города потому что нервы не к черту, потому что всё надоело и этот, знаете ли, стресс…

— Тогда тем более! И… И если что мешает, вы прям выбрасывайте. Да–да! Анька, как вернется, моя, все ж… Эх! — с горечью махнул рукой дядя Петя, потом, оглянувшись, как будто кто–то их мог подслушать, продолжил шепотом:

— Анька у меня бедовая… В отца она, в брата моего, понимаете?

Степан не понимал, но усердно кивал, видя, что хозяин дома совсем «поплыл», того гляди, уснет.

Выпили за здоровье Анны Федоровны, посидели еще, спели «И за борт ее бросает…», потом Степа дал задаток, Петр Васильевич, послюнявив палец, пересчитал купюры, сунул из во внутренний карман пиджака, кивнул и был таков.

Евгения Андреевна приняла его немного удивленно, смущенно отступила, впуская в дом, а потом в сумраке сеней взвизгнула от крепких, как два каната, объятий Петиных рук, зарделась от его жадного, мокрого поцелуя. И оставила Петю у себя. Наконец–то не одна…

…Утром Степан долго валялся в кровати под тяжелым ватным одеялом, ворочался с боку на бок, прислушивался, принюхивался.

Дом пах стариной, древесиной, рассохшейся лакированной мебелью, сушеным яблоками, вареньем и еще бог весть чем, что бывает только в таких вот домах, деревенских, самобытных, с сенями, крылечками и осиным гнездом на чердаке.

Интересно, подумалось Степе, есть ли тут чердак? И осы. Если есть, то они, поди, еще спят. Или уже проснулись? А колодец? Тут вроде водоснабжение налажено, но должен же быть и колодец! И тогда в нем должны отражаться звезды.

Баба Паша, Степкина бабушка, говорила, что именно в колодцах спят днем звезды. Проверить это было невозможно, и тайна звезд так и осталась не раскрыта…

Пришлось вставать, натягивать футболку, джинсы, что Степан захватил с собой, и босиком идти на крыльцо. Ботинки так и не просохли, но в сенях Степа нашел галоши, смешные, «настоящие, красивые, блестящие», как в песне. Обулся, поскрипел по ступенькам, развел руки в стороны, глубоко, до одури в голове задышал. Хорошо! Нет, ей–богу хорошо! Благодать!

Колодец обнаружился за домом, солидный, глубокий, с ведром и цепью. Вот только цепь никуда не крепилась, все давно сгнило. Видимо эта Анна Федоровна, ну, племянница хозяина, совсем запустила хозяйство. Вон и ступени кое–где проваливаются, и косяк у входной двери щепой пошел, и…

Руки запросили работы, мужской, грубой, заложенной в крови, в генах, топора запросили, пилы, гвоздей и еще всякой всячины, но для начала Степан решил все же поесть, нарезал бутербродов, налил чай, отхлебнул, посластил, опять отхлебнул, улыбнулся. И вспомнил про машину.

Надо позвонить! Как она там, что?..

В мастерской ответили, что ремонт будет долгим, что надо ждать детали из–за границы, а сейчас с этим туго, что стоить это будет недешево, но уверили, что Степино имущество в надежных руках, обещали сообщить, когда что–то прояснится.

— Вот тебе и дела… — протянул Степка, поморщился, как будто съел кислую ягоду. — Вот тебе и счастливая сельская жизнь…

А потом махнул на все рукой, убрал со стола и, что–то насвистывая, пошел искать инструменты для мелкого ремонта.

К полудню, уставший и довольный, покусанный комарами и потный, Степа наконец оторвался от своей новой, очень ему понравившейся работы и заметил, что вот уже пятый раз ему звонят с работы.

— Что–то срочное, Андрей Сергеевич? Я вообще–то в отпуске! — рявкнул он в трубку. — Мы договаривались!

В динамике зашуршало, испуганный Андрюша прошептал, что пять фур стоят на таможне, что их не пропускают, что не хватает каких–то бумаг, и только Степан может решить этот вопрос.

— Ничего без меня не можете! Я для чего тебя нанял, Андрюха? Чтобы ты был моей правой рукой! А ты моя головная боль! — буркнул Степа, велел ждать, позвонил куда–то, наорал на кого–то, потом улыбнулся застывшей у калитки бабушке. Та что–то сказала ему тихо, закивала, тоже улыбнулась.

Она, баба Ира, была одной из тех немногих, кто коротал свой век в «Липовом цвете» и уезжать не собирался. Да и некуда ей. Вот Анечкиных родителей помогала хоронить, стол готовила. Аня–то не в себе была совсем, все таблетки пила, глаза были у нее как у рыбы, прозрачные, пустые. А бабе Ире смерть уже не так страшна, она к ней готова. И других сопроводить не трудно, только чтоб земля была пухом…

Баба Ира еще потопталась у забора, поглядела и ушла. И всё улыбалась.

А Степан, вконец измаявшись с досками ступенек, чертыхнулся, схватил куртку и пошел гулять по окрестностям, искать те самые липы, из–за которых это место по сведениям из интернета тонуло в сладком, медово–приторном дурмане, и на каждом подоконнике стояла охапка липовых веточек в банке, лохматая, с пушком желто–белых тычинок и непременным шмелем, кружащимся вокруг такого богатства.

Лип не было.

— Срубили, сынок. Всё срубили, — как будто прочитав Степановы мысли, сказала нарисовавшаяся у кустиков жасмина баба Ира.

— Зачем? — удивился мужчина.

— Ну а зачем все рубят? — пожала плечами старушка.

Степка тоже пожал плечами. Он не знал…

Баба Ира развернулась, зашагала по своим делам.

А липы стало вдруг жалко. Хорошие они, липы, да…

… Интернет в этой глуши почти не работал, ноутбук оказался совершенно бестолковой вещью. Радиоточка, как оказалось, отключена, телевизор работал, но смотреть было решительно нечего. Степан, было, заскучал, но тут заявился дядя Петя, узнать, нет ли претензий и пожеланий.

Ни того, ни другого у Степы не было. Петр Васильевич предложил выпить, а потом сходить в гости к продавщице Жене. Но постоялец вежливо отказался.

— Что так? — удивился Петр Васильевич.

— Да бумажной работы много. Надо тут кое–какие документы поправить, — пожал плечами Степа. Пить ему совсем не хотелось.

— Ну работайте, работайте, не отвлекаю! — Дядя Петя засуетился, хотел уйти, но опять наткнулся ногой на спрятанные под покрывалом часы. — Да чтоб вас черти утащили! Выброшу! Завтра приду и выброшу, гнилухи картонные! — выругался он, похромал прочь.

А постоялец, дождавшись, когда гость уйдет, приподнял покрывало, провел рукой по отполированному, с потускневшим лаком дереву корпуса, потом совсем сдернул ткань и, отойдя подальше, невольно залюбовался часами. Было в них что–то монументальное, осанистое, этакая львиная стать, надежность и… И тепло. Теплый цвет дуба, золотой маятник, черные стрелки, цифры с завитушками, пыльное стекло — всё теплое.

Степан довольно потер руки, поднапрягся, выволок часы из угла к свету, поцокал языком, достал смартфон, позвонил кому–то, потом стал фотографировать часы, гравировку, табличку с заводскими надписями, с кем–то долго разговаривал, залез в самое часовое нутро, покрутил там что–то, повертел, проковырялся до полуночи, и чуть не оглох от раскатистого, кажется, в самом мозгу раздавшегося «бом». А потом еще и ещё раз.

— Бом! Бом! Бом! — гулко разнеслось по всему домику, даже осы, кажется, зашипели, загудели на чердаке, а где–то в норе запищала полуживая мышь.

— Вот те раз! Ай да я! Ай да молодец! — по–детски радостно засмеялся Степан. — И выкидывать не дам! Не дам на помойку! Нет! Такое беречь надо! Красота!

Потом, правда, уже ночью, Степан вздрагивал от боя часов, зажимал уши подушкой, но мнения своего не поменял. Трофейные часы надо оставить. Это не просто хронометр, это же часть истории! Как они сюда попали? Кто их хозяин, кто заботливо заводил их и поправлял, если спешили? Фрау или фройлен? А может быть пани или пан? И почему теперь эти часы забыты и заброшены?

Надо спросить у Петра Васильевича. Надо спросить…

С этой мыслью Степан окончательно провалился в сон и проспал до десяти утра, тем более что часы опять остановились, молчали, как будто не желая тревожить своего спасителя…

…Степа жил в Анином доме уже вторую неделю, отоспался, убрался, навел порядок в сарае, потом от нечего делать полез на чердак.

Там было сыро и пахло трухлявыми досками.

Ящики с банками, пыльными, с паутиной и следами мышиного помета внутри, лыжи, детские саночки, тазы и железные ванночки, бутыли для настоек и бидоны для молока, стопки газет, связанные бечевкой, коробочки с кнопками и гвоздиками, рулоны обоев, уже истлевшие, тронешь – рассыпятся, мешок пробок, мотки проводов и… И конечно же сундук! На таких чердаках обязательно должен быть сундук. А в нем…

В нем были старые Анины тетрадки со стихами, юношеские изъявления чувств, пылкие, слезливые, полные странных, сумбурных сравнений и эпитетов, рисунки, коробочка с фантиками, две куклы, бинокль Аниного отца, увлекающегося в свое время орнитологией, какие–то деревянные кругляши, на которых кто–то выжег лупой сердце и стрелу. А на самом дне фотографии.

Аня, ее родители, Новый год, елка, какие–то гости, Анин первый класс, опять гости, поездка в Петербург, дальше школа, выпускной, баба Ира с Аней у какой–то скамейки…

— А ведь хорошая девчоночка была… — вздохнул об Ане, как о совершенно пропащей теперь душе, Степан. — Вон даже школу с медалью окончила! А теперь что… Петр Васильевич сказал, что пропащая душа…

Дальше его затянули мысли о пропавшем поколении, о том, что надо следить, направлять молодежь, учить ее уму–разуму, не давать спуску…

Но ведь Степан сам был такой! В молодости куролесил и безобразничал, пропадал ночами, а мать обзванивала больницы доводя себя до инфаркта, ввязывался в драки, имел два привода в тогда еще милицию, безбожно врал отцу своей любимой девчонки, что обязательно на ней женится, умел пить «винтом» и…

Да что там говорить, всякое было! И то, что из Степана все же получился мало–мальски нормальный мужик, – это заслуга его матери. Вытянула, доверяла, просила, убеждала, сумела.

А вот Анины родители, видимо, не смогли, раз дядя Петя про нее теперь так странно говорит…

Спрятав все обратно с сундук, Степан спустился вниз, умылся, и пошел работать. Отпуск, а все равно работаешь! Договор не готов, дополнительные соглашения он даже не начинал печатать, А Андрюха ждет, надеется и верит! Надо работать…

Месяц в «Липовом цвете» пролетел незаметно. Дядя Петя уже получил со Степана очередную плату, ходил довольный, купил Женьке футболку с надписью «моя богиня» и полотенце – махровое, розовое, как она хотела. И Евгения поняла, что Петр Васильевич послан ей богом! Послан для счастья, простого, женского. «Богиня», правда, едва налезла на пышный Женин бюст, а полотенце пахло пролитой на него кем–то соляркой, но это не важно! Главное внимание! И хорошо, что наступает лето, летом всегда легко любить, светло и радостно!

Степан тоже пообвыкся, не спешил съезжать, влился, встроился в сельскую жизнь, заметил, что стал выглядеть намного лучше, свежее, как будто даже помолодел. И пел по утрам на кухне, гремел сковородками, жарил себе оладьи и щедро сдабривал их сгущенкой, расчистил в саду место под мангал, натянул между яблонями веревку для сушки белья, поправил забор, замахнулся на ремонт крыши…

Но вот однажды на пороге почти уже его дома нарисовалась весьма недовольная, в смешном спортивном костюме с заячьими ушами на капюшоне олимпийки женщина. Она не только оказалась на пороге, она вломилась в дом, пока Степа сладко спал, шарахнула на пол свой чемодан, охнула, вздрогнув от боя часов, широко распахнула дверь в комнату, где досматривал сны Степа, и заорала:

— Это что такое?! А ну марш отсюда, слышите? Пошли вон! Да кто вас вообще сюда пустил?!

Степан слышал уже однажды такой женский окрик, так кричала мать одной Степкиной девчонки. Он тогда ретировался из теплого гнездышка быстрее, чем, наверное, пролетает мимо уха пуля. Но сегодня дудки! Сегодня за все заплачено! Он купил разрешение спать в этой постели, находиться в этом доме и ходить по этому полу.

— Я сказала, чтобы вы уходили! Иначе я вызову полицию! — продолжала орать девица, схватила со стола чашку, вылила оттуда чай прямо на Степана.

Он окончательно проснулся, сел, хмуро уставился на гостью, почесал грудь.

— Вы кто? — спросил он ее, хмуро щурясь.

— Я? Я Анна Федоровна, хозяйка дома. А вот кто вы? И по какому праву тут? — топнули заячьи уши.

— Ах, вы Анна. М–да, хорошо вас подлатали, — одобрительно кивнул Степан, радуясь за отечественную медицину. — Вы только не сердитесь. И знаете, зеленый змей больше не должен быть вашим другом. Вы сейчас только начинаете новую жизнь, поэтому я…

— Чего? — опешила Аня. — Что вы несете? Где дядя Петя? Что вы с ним сделали? Я вызываю полицию.

И она решительно вынула из кармана сотовый.

Степан тоже очень решительно встал, в одни трусах прошагал к Ане, большой, с волосатой грудью и немного отросшим животиком, забрал смартфон.

— Не рекомендую вам этого делать. Вы и так у них на плохом счету, зачем подставляться?!

— У кого я на плохом счету? — Аня во все глаза смотрела на его ноги. Таких волосатых ног она еще не видела.

— Ну не смущайтесь. Я знаю про ваши пьяные выходки и дебоши. Петр Васильевич мне все рассказал, предупредил. Я в курсе, что он определил вас в санаторий или куда–то там на излечение, что вы едва не попали в тюрьму, потому что пили и разгоняли соседей, что… Ой, да ладно, у каждого своя история, и я вас не осуждаю. А предлагаю сейчас просто позавтракать. Вы будете кашу?

— Кашу? — Аня не знала, что ей делать – то ли смеяться, то ли со всех ног убегать от этого орангутана в полосатых труселях.

— Молчание – знак согласия. Я сварил вчера вечером гречку. Я разогрею, пойдемте! — Степан натянул штаны, сунул ноги в уже ставшие родными галоши и принялся хозяйничать на кухне. На Аниной кухне!

Она открыла, было, рот, чтобы одернуть его, но тут же его и закрыла. Что–то было не так. Что же? Дверцы. Дверцы кухонных шкафчиков не скрипели, не были перекошенными, не разевали тонкими щелями рты. И полка над разделочным столом не была теперь покосившейся. А ровнехонько, как по линейке, прилипла к стене.

— Что тут произошло? — тихо просила Аня. — Дядя Петя нанял вас делать ремонт?

— Ремонт? Нет! Он просто сдал мне этот дом, а я уж сам… Ну понимаете, нехорошо, когда в доме бардак, согласитесь. Вам теперь придется привыкать к хорошей, правильной жизни. Это трудно, но я могу вам посоветовать отличного психолога, это мой друг, и он…

Степан уже и правда хотел дать ей контакты психолога, но почувствовал, что Аня стоит за его спиной злая и удивленная, поэтому замолчал.

— Дядя Петя что?! Что он сделал? Сдал вам мой дом? А сам он куда делся? Это мой, МОЙ, поняли, дом! И я его никому не разрешала сдавать! И…

Она говорила строго, как учительница нерадивому ученику, очень бестолковому и вконец её расстроившему.

— Да понимаете, какая штука! Он же потратился на ваше лечение, вы должны быть ему благодарны! Ага! И чтобы решить вопрос с деньгами, он сдал ваш домик. А вас, что, раньше выпустили, или как там это считается? Вы ушли под расписку? Может быть надо куда–то сообщить? Где находится та здравница, где…

Степан всё говорил и говорил, он вообще становился болтлив, когда волновался. А сейчас он оооочень волновался, потому что Аня совершенно не выглядела пьяницей и дебоширкой, какой ее описал Петр Васильевич, и значит снять этот дом – это никакой не широкий жест помощи поистратившемуся на спасение племянницы дяде Пете, и все то, что думал про Аню Степа, сидя там, на чердаке, было чушью. И надо как–то уходить.

— Это вы сейчас отправитесь в здравницу. И оттуда выйдете не скоро. И ваш, то есть наш, то есть мой дядя Петя тоже! — выпалила Анна Федоровна.

Ей недавно позвонили какие–то люди, сообщили, что Петр Васильевич задолжал по коммуналке, и не знает ли она, где он может находиться.

— Да как же он может задолжать, если его дом сгорел? Ну неужели в вас нет ничего святого?! — кинулась сначала на собеседника Аня, а потом осеклась.

— Сгорел? Да нет, что вы! Там просто живут какие–то другие люди, семья, большая, то ли цыгане, то ли еще кто, а нам бы хотелось найти хозяина… — сообщили в трубке…

Аня приехала сразу же после того разговора. И сразу же пожалела, что поверила Петру Васильевичу, поверила, как когда–то в детстве с котенком или конфетой.

— Как же вы сняли дом без документов? — грустно спросила она у Степана, села на табуретку, вздохнула. — Давайте уже вашу кашу. И хлеб тоже, если есть. И кофе. У вас есть кофе?

И Степан налил ей кофе. Не растворимый, боже упаси! Настоящий, из турки, с молоком и без сахара, и угадал, какая ее чашка, и намазал хлеб маслом. И…

Ему нравилось ухаживать за ней, как за ребенком, за очень несчастным маленьким ребенком. Если бы он набрался смелости, то взял бы носовой платок и вытер бы ей кашу с подбородка. Но не набрался, она вытерла ее сама.

Аня, доев, рассказала, как жила здесь с родителями, как окончила школу, уехала в город, а они остались здесь. Она навещала, присылала деньги, училась, потом устроилась на работу, привыкла к городским удобствам и праздным радостям, а потом…

— Потом их не стало. Они ходили за грибами, был уже вечер, на трассе нет фонарей и… Водитель просто не заметил их на шоссе… Я не могу сюда приезжать. И жить здесь не могу. Тяжело, понимаете? — тихо закончила Аня. — Быстро приеду, спишу показания счетчиков, поговорю с бабой Ирой, посижу на кухне, попью чай и бегом отсюда. Обернусь, и все кажется, что мама из окошка на меня смотрит. Это ужасно. Если стану тут жить, то сойду с ума! А хотите… — Анино лицо вдруг порозовело, уши сделались пунцовыми. — Хотите, я вам продам этот дом? Бог с ним, с дядей Петей! Он всю жизнь был жулик и пройдоха, но может и к лучшему, что он вас нашел? Живите, жену сюда привезите, а?

Степан не ожидал такой щедрости, хотел что–то ответить, но тут опять раздался бой часов. Трубный, победный. Они, эти часы, дождались свою хозяйку, дождались того, чтобы на кухне снова звучали два голоса – мужской и женский. И точно знали, что эти голоса будут здесь всегда.

— Извините… — виновато прошептал Степан, который вдруг оказался очень близко к испуганным Аниным глазам, и слышал аромат Аниных духов, и почему–то положил свою руку ей на плечо. — Я починил… Там пружинки…

Аня рассеянно кивнула, слегка пожала плечами. У Степана была очень тяжелая, горячая рука. И это было приятно… И как будто всё вокруг стало тем самым, из прошлого, уютным, очень любимым и совсем не страшным: скрип половиц, и шторка на окошке, и чье–то дыхание за спиной, родное, знакомое. Аня снова была дома. И снова не одна.

… Дядя Петя, поскандалив, все же вернул Степану часть денег. Остальное было уже давно потрачено, но не на Женечку, как она ожидала. Петр Васильевич купил себе подержанный мотоцикл. И теперь не знал, как с этим мотоциклом доехать до своего родного поселка.

— Так на нем и поезжайте! — предложил Степан.

— Не могу я. Прав нет.

— Ну как же так?! — удивился Степа. — Аппарат купили, а водить не умеете…

— Не твое собачье дело! Ишь, умный какой! — огрызался дядя Петя. — Разберемся!

Разобрался. Мотоцикл продал, отдал долги по платежам, сидел теперь в разоренном постояльцами домишке, угрюмо смотрел в одну точку, ругал жизнь, брата, бога, Аню и ее «хахаля». А ведь это он, Петр Васильевич, его нашел! Это он соединил два одиноких сердца! И ведь никто, никто не сказал спасибо, никто не похвалил!..

И так стало дяде Пете себя жалко, что он даже всплакнул.

А потом к нему приехала Женечка и умоляла пустить, и клялась, что любит и жить без Пети не может. Он, конечно, носом поводил, поерничал, помучал женщину.

Потом как будто поверил ей. Пустил. Жениться пока не стал, мол, не модно сейчас.

— А что же с твоей избой, Женька? — осведомился он уже ночью, когда совсем–совсем простил за что–то Евгению.

— Так сдала! Люди приехали, много, дети у них. Я им сдала. Деньги там, в чемодане! Ой, Петя, заживем теперь!

Зажили. А как пришел срок получать новый взнос за аренду, выяснилось, что ни жильцов, ни мебели в доме нет. Даже унитаз унесли, изверги!

Петя с Женей пригорюнились, но дальше вспомнили, что есть у них родственники, особенно у Женечки! Можно и у них пожить, а Петин дом снова сдавать. Вот тогда заживут они опять, как сыр в масле, правда–правда!

А Степан все же уговорил Аню заглянуть в колодец. Никаких звезд там не ночевало, соврала баба Паша. Но зато нашелся детский Анькин велосипедик и самовар деда.

— И что же дальше? — как–то вечером спросила Анна Федоровна, задумчиво глядя на Степана.

— А что дальше? — переспросил он. — Дальше дети у нас будут. Я двух мальчиков хочу. Но пожениться сначала надо. Ты же не против?

Её ответа он не услышал, его заглушил бой напольных, «трофейных» часов. И тогда пришлось Степе близко–близко подойти к Ане, встать перед ней на колени и повторить свой вопрос. Она ответила утвердительно. Она не против…

Автор Зюзинские истории

Под бой часов...ПРОДОЛЖЕНИЕ.