Санька.

О том, что родилась дочка, Яков Овсянников узнал в лесозаготовительной конторе как раз в день получки.
- Проклятая баба, просил же - сына рожай, - сказал Яков и сплюнул. Разочаровала его Евдокия, так разочаровала, что и домой возвращаться не хотелось.
Пока Евдокия была в больнице, уехал он из дома. Собрал вещички в мешок и уехал к матери.

Евдокия, родив первенца, вернулась домой со слезами. Положила свёрток с крохой на кровать и заплакала. Дочка лежала не шелохнувшись, спокойно лежала, не плакала. Евдокия взглянула на неё и подумала: «Кто бы знал, что собственное дитё разлучит с мужем».

Яков, мужик грубоватый, порывистый в любом деле, возражения не потерпит. Втемяшилось ему в голову: сына срочно надо, так и внушил себе. У него ведь в семье две старших сестры, он младший, ему род продолжить надо, а тут – девка.

И характер у Якова такой, что лучше не спорить, всё равно ничего не докажешь.

Евдокия мать отправляла к мужу, ну вроде как для переговоров, чтобы домой вернулся. А он теперь в их деревеньку ни ногой, пятнадцать километров теперь разделяют.

Евдокия оклемалась, дочку поднимает, на работу вышла, в 1957 году какой отдых, тогда всё успевали: и за домом смотреть, и за детьми, и на ферму успеть.

В угоду мужу дочку назвала Александрой, пусть хоть имя отчасти сына напоминает. Девчонка была здоровенькой, крепкой, спокойной и сильной. Ухватится ручонками в деревянную лошадку, не отнимешь. И ходить начала рано, и говорить раненько начала, в полтора года уже как «шемела», не угонишься.

В ясли отдали, так она там крепче всех: хваткая, бегучая, сильная девчонка. В три года Санька уже легко могла справиться с мальчишками, кто на год-два старше её. И характер уже проявлялся, не к каждому пойдёт и не каждого послушает. В заплатанной рубашонке она бегала возле двора, отгоняя чужих коров. Схватит прут и давай грозить, откуда только смелость бралась.

А Яков тем временем сошёлся с разведённой бабёнкой Клавдией Митрохиной, у которой двое деток. Яков сначала так просто ходил, а Клавдия давай на «постоянку» заманивать. Не пошел бы к ней, да понравилась она ему, хороша Клавка, не убавить, не прибавить.

— Я тебе, Яша, ребёночка рожу, — обещала она.

— Сына, сына давай, — ворчал Яков, нежась на Клавкиной перине.

Но время шло, а Клавдия рожать и не думала. Может и думала, да, видно, не получалось. Яков уже хмурится, второй год как он с ней, а толку нет. А на чужих детей батрачить не хочется.

А тут еще слухи дошли, что дочка у него, которую Санькой назвали, чисто пацан, такая бойкая, такая озорная и сильная, что в три года хлеще любого мальчишки.

Тут ещё мать подначивает, заставляет к родному дитю наведаться. Яков может и не поехал бы, да нашёл у Клавдии за буфетом какие-то корешки. И почудилось ему, что неспроста корешки-то появились, слышал, что к знахарке наведывается Клавдия.

В тот же день сказал Клавдии, что уходит, вещи забрал и дверью хлопнул. Про корешки она отнекивалась, а по правде говоря, взяла их у бабки на тот случай, чтобы родить скорей от Якова, потому как не получалось у нее. Двоих родила, а потом с мужем ни одного не было. А как муж помер, то с Яковом сошлась. А тут и от Якова нет, вот и забеспокоилась бабёнка.
Яков тем временем домой вернулся. Впервые дочку увидел. Только Санька хоть и несмышленыш еще, а к тятьке не подошла, чужой он для неё. Пришлось пряником заманивать.

— Ишь, как зыркает на меня, — ворчал Яков, — ты, поди научила, втемяшила ей, что тятька плохой, — он с обидой посмотрел на жену.

Евдокия, обрадовавшись, что муж опомнился и вернулся, стала оправдываться. – Яша, только добрым словом вспоминала тебя, надеялась, что вернешься к нам, мы ведь не чужие тебе.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ...

Санька. НАЧАЛО.